Простая ничего не значащая история о стульях, за которые иногда получается зацепиться.

Была осень, четверг, Матвей уже как два дня думал, что четверг. Про осень он еще даже и не догадывался. Ходил в легких ботинках, не слушал тяжелые фильмы и считал самой эротичной вещью на земле

садовую лейку.
На работе чертил планы больших зданий и часто засиживался допоздна.
— Матвей, уходите.
Говорили ему ночные сторожи.
— Что такое.
Не понимал Матвей.
— Матвей, мы выпускаем диких зверей на ночь.
Наклонялся сторож к его лицу и косился глазами.
— Чтобы они совсем не одичали.
— Даже не знаю, — задумывался Матвей, — а как вы их потом обратно загоняете?
— Приманка, Матвей, у нас есть приманка.
Сторож доставал из кармана пакетик чая и показывал его.
— Но это же просто пакетик чая.
— Господи, Матвей, вас что, дома никто не ждет?
Сердился ночной сторож. От него пахло сигаретами и водкой, но он выглядел всегда счастливым, и знал ответ на любой вопрос. Матвей не знал ответа на большинство вопросов. Дома у него пакетиков с чаем не было. Уже какое-то время он жил с девушкой — или она с ним жила. По утрам они сидели и смотрели на чашки кофе.
— Сегодня обещали дождь, — говорила она.
— После обеда?
— Нет, до.
— Интересно.
Искренне говорил Матвей и они продолжали молча пить кофе.
За все время совместной жизни у них ни разу не убегал кофе. Когда кто-то мылся в душе, то всегда закрывал дверь. Соседи даже не знали, что они здесь живут.
Зато Матвей очень хорошо рисовал планы больших зданий и считал в уме простые числа. В институте он занимал два раза подряд третье место на лыжном марафоне. Знал настоящие столицы Австралии и Канады, а также хорошо понимал принцип работы четырехтактного двигателя. Но почему вторая передача у него в машине так странно переключается — догадывался смутно.
— Матвей, мне подходит это платье? — спрашивала его девушка.
— Как будто твой размер, да.
— Хм.
Появлялись сомнения у девушки.
— А цвет?
Матвей пристально всматривался в платье. Всматривался и всматривался, практически погружался в него.
— Вроде синий.
Наконец догадывался он.
Как-то вечером она пришла и сказала, что ей предложили работу в другом городе, скоро она уедет. Матвею показалось это логичным и правильным решением, он даже помогал собирать чемодан — вилки, ложки, нижнее белье. Тогда он и узнал, что у нее были трусики с микки маусом.
Странно — подумал Матвей — это же мышь.
И тем не менее, его никак не покидало чувство какой-то растерянности, неопределенности. Он сам и не мог точно сказать, когда именно появилось это чувство, но замечал, что оно становится все больше и больше. Матвей боялся, что однажды оно в нем не поместится.
Врачу он задавал самые прямые вопросы.
— Иногда неважно себя чувствую.
— Где болит?
Уточнял доктор.
— Наверное, где-то в районе живота, может быть выше.
— Хм, хм, — начинал думать доктор, — так-так, давайте посмотрим на снимки, давайте взглянем.
Он поднимал то один, то другой, приближая и отдаляя их.
— Нет, на снимках ничего нет.
— А что это за снимки, доктор?
Спрашивал Матвей.
— О, это моя племянница на дне рождении, тоже хотите?
На самом деле Матвей понимал, что ему глупо жаловаться, все странные мысли просто надо игнорировать. Он сделал себя яичницу, потом первый взнос по ипотеке, и теперь по вечерам размышлял, куда поставить стол, а куда стул. Отделка стандартная была, от застройщика.
Следующим утром, сидя в трамвае у окна, он заметил, что у другого окна сидит Леся.
Сидит и смотрит в свое окно.

Леся была очень скромной девушкой. Ещё в детстве, когда они всей семьёй ходили по выходным к бабушке, бабушка сажала ее в центре стола и говорила.
— Не скромничай, Леся, ешь.
Но Леся была скромной и не ела. С годами это чувство только обострилось, хотя она и перекусывала то там, то тут. Когда ей исполнилось двадцать шесть, она даже начала немного расстраиваться — вдруг, все, что она не попробовала в жизни, и было самым вкусным, как в том центре стола. Она об этом вела самые серьезные разговоры — в основном, с тостами по утрам. Сидела на стуле, печально на на них смотря, и разговаривала.
— Вчера я увидела человека с большим чемоданом и подумала — вдруг у него в чемодане.. ?
— Это возможно.
Отвечали тосты.
— Или вот представляете, мы бы пошли к нему домой, достали из этого чемодана..

а потом бы стали танцевать. В тишине, без музыки. Здорово бы было, да?
— Конечно, Леся, крайне интересное развитие событий.
Потом Леся съедала тосты, собирала волосы в хвост, распускала их и тихонько всхлипывала. Говорила себе «не хнычь, тряпка», строго смотрела в зеркало и снова всхлипывала. На работу она опаздывала просто катастрофически.
— Леся, ты что, снова опоздала? — встречала ее на проходной коллега по работе.
— Нет, это не я.
Говорила Леся и убегала в кабинет прятаться под стол. Там она и проводила большую часть рабочего времени. В сомнениях и заботах. Еще иногда она проверяла, правильно ли в бумагах проставлены буквы «э» и «ъ». Все часто путали эти буквы, а на самом деле перепутывались слова. Целые предложения. Цивилизации. Стоило ли для этого учиться пять лет на режиссера монтажа, Леся все еще не понимала.
— Леся, давайте сходим в кино, а потом будем вместе жить.
Предложил ей однажды её друг. Лесе нравилось ходить в кино, и друг казался очень хорошим, поэтому она сразу согласилась, с головой погрузившись в бессонную студенческую жизнь. Они прожили целый год на хлебных крошках, а потом оказалось, что друг втайне подкармливался по четвергам.
У студентки с параллельного курса.
— Прости Меня, Леся, это больше не повторится.
Говорил ее друг. Выглядел он при этом весьма сытым.
— Хорошо, хорошо..
Соглашалась Леся, не так хорошо разбиравшаяся в параллельности курсов — в школе по математике у нее всегда была тройка. Но когда друг полностью перешел на удаленное питание, она начала понемногу догадываться о математическом смысле этих понятий.
Следующий ее друг был великий художник. Так он считал, и Леся тоже думала, что это возможно. Говорил он крайне великие вещи.
— Однажды люди всё поймут, всё. Выйдут на улицы, соберутся в одно большое племя, и разом вывернут мир наизнанку.
— Ох, как наизнанку?
Удивлялась Леся.
— Да, Леся, наизнанку. И тогда поймут они, что та сторона — и есть настоящая, и не будет ни страха, ни гордости, ни смирения, ни ярости, будет только беспроторица и сочиво, сочиво и беспроторица!
Леся всегда немного побаивалась, когда он напивался, но вел себя активно он только на словах. Сама она к алкоголю была равнодушна — более того, у нее начинала болеть голова, хотя зимой ей нравилось варить глинтвейн в большой и теплой кастрюле.
Леся с третьего курса стала подрабатывать, фотографируя людей в неестественных позах. Ее друг не работал, так как работа мешает всему великому, а великое — это великое. Как-то она нашла ему заказ на создание дизайна билетов рекламного агентства, но он отказался — все-таки не для этого он страдал. Не для этого. Он. Страдает.
— Леся, нам нужно расстаться.
Сказал он спустя четыре года. Леся сидела на краешке дивана и не знала, что делать.
— Ты — солнце, я — степь, мы вряд ли любили. Любили — не мы.
Лесе было очень не здорово — она-то любила.
— К тому же, ты слишком холодна в постели, слишком.
Холодна.
Сказал он и ушел — так как за квартиру платила Леся. Она же чувствовала себя в постели скорее наоборот — ей всегда было жарко, даже приходилось раскрываться из-под одеяла по ночам. И заниматься любовью ей нравилось, пусть и не валяясь на полу в коридоре, но на чистых простынях она могла быть весьма гибкой.
Сегодня утром она отказалась от тостов, ограничившись стаканом воды. Кувшинный фильтр, в котором раньше очищалась вода, не меняли около года — и в нем вода становилась после очистки какой-то мутной, даже скорее серой — поэтому Леся набирала ее из-под крана.
Как ни странно, подходя к трамваю, у нее откуда-то появилось это легкое воздушное настроение, когда все кажется радостным и простым. «Наверное, это вода так действует» — догадалась Леся, и решила теперь всегда пить только из-под крана.

«Интересно, о чем она думает» — думал Матвей. Его не покидало чувство, что эту девушку он очень хорошо знает, несмотря на то, что видел ее впервые в жизни. Может, она каждый день на этом трамвае ездит? Может, она тоже рисует планы больших зданий?
Матвей очень внимательно на нее посмотрел.
«Да нет, не больших зданий», — все-таки решил он, — «зданий поменьше».
Они проехали около пятнадцати минут вместе, а потом вышли на одной остановке. Когда выходили, Леся зацепилась босоножкой за ступень, и упала почти в объятия Матвея. Как в кино.
— Ой, — сказала Леся и улыбнулась.
— Да ничего, держитесь, — улыбнулся Матвей в ответ.
Выйдя из трамвая, она пошла привычно быстро, делая небольшие шаги, и волосы развивались на ветру непослушно, нелепо. Матвей стоял, смотрел, как она идет в сторону башни, и на короткий миг он вдруг забыл и о своей неопределенности, и о растерянности вдруг забыл. Он как будто заразился этой нечаянной радостью.
Кто она? Почему у нее такие волосы? В босоножках еще не холодно?
И увидятся ли они еще когда-нибудь?
Матвей проводил ее взглядом до угла здания, а потом вспомнил довольно большое простое число и всю дорогу до работы обдумывал его.