Заметка номер семьсот семьдесят восемь — такая же, как и все остальные, но все равно местами приятная, местами примятая, местами спрятанная в другие места.

Вот черт. Пропустил свой трамвай, а другой пришел через минуту. Даже не знаю, радоваться по этому поводу или горевать, горевать или печалиться.
Всё-таки решил радоваться, так как остальное — противно. Оливки, маслины — зачем вы стали такими съедобными? К чему тучи в декабре?
— Что-то сахар у меня пропадать стал.
Сказал мне сосед, когда я вернулся в квартиру. Интересно, интересно — думаю я, а на самом деле в свою комнату пробираюсь, ключ уже достал и в руке держу.
— Причем я это и не сразу заметил.
— А когда заметил, что почувствовал?
Все пробирался я.
— Тепло стало. Как будто свитер надел, который её свитером пахнет.
— Ее свитер что, под твоим лежал?
— Да, лежал.
— А теперь он где лежит?
— Все там же.
История показалась мне ужасно грустной. У меня такое же однажды со штанами произошло. Ключ я обратно спрятал.
— Показывай, как он у тебя пропадает, — говорю ему.
Мы идём на кухню, он достает кубик сахара и кладет его на стол. Потом накрывает чашкой и ждет.
Поднимает чашку — сахар исчез.
— И зачем ты это сделал?
— Не знаю, — рассеяно отвечает он, — так уже вторая коробка пропала.
— Ещё пробовать будем?
— Давай.
Он достает следующий кубик, накрывает чашкой, переворачивает чашку. Этот кусочек тоже пропал.
— Хм, ну, это мы уже видели.
Сказал я. С этими мыслями вернулся в комнату, задернул шторы и набрал любимые цифры.
— Здравствуйте, это горячая линия по борьбе с паранойей?
— Возможно.
Повисла неловкая пауза. Я внимательно посмотрел в окно сквозь задернутые шторы.
— Мне кажется, нас прослушивают.
Говорю.
— Ну и что?
— Даже не знаю, наверное и ничего. А вы разговор на всякий случай не записываете?
— А может вы записываете?
— Я в блокнот записываю.
— Покажите.
Я показываю, в блокноте красивым размашистым почерком кто-то написал: «Среда, шестнадцатое. С утра ел хлеб, в обед печалился. Сосед подворовывает сахар и прекрасно врёт».
— Ну вот видите, — продолжает голос из трубки, — все с вами нормально. Сидите на месте и никуда не выходите.
Сейчас мы за вами приедем.
А я сижу и думаю — как здорово, кто-то приедет. Потом встал и в ужасе пошел гулять. Видел счастливых людей и несчастных. Счастливые больше хотели любить, чем быть любимыми, несчастные уже больше ничего не хотели.
Кроме сырного пирога.
— Заверение мне его, — прошу я незнакомую мне женщину.
ЗаворАчивательницу сырных пирогов.
— Вы бы тоже могли оказаться на моем месте.
— Я бы даже мог на месте пирога.
Оказаться. Но оказывается — все совсем не так. Вернувшись домой, немного поигрался с сахаром и чашкой, а потом налил теплый напиток и сам туда залез.
Стало темно. Страха не было — темно же. Сплошные тучи и дожди. Почему бы и нет.
Внезапно где-то далеко показался свет. Я пошел ему навстречу, и обнаружил, что иду по длинному-длинному коридору. А свет — это люминесцентные лампы над головой, они потом появились.
В какой-то момент стало немного жутковато, коридор уже к концу приближался. Когда он кончился, передо мной оказалась единственная дверь, и я вошел.
В небольшой комнате без окон сидел усталый сотрудник горячей линии по борьбе с паранойей. Посмотрел на меня и говорит.
— А сахар где?