И трогали одежду.

Двадцать шесть. Семнадцать. Мы сидели за круглым столом, смотрели на середину. Что-то было не так.
— Выключите, его, ВЫКЛЮЧИТЕ!
Завопила она. Просто вопит и не прекращает. Глаза безумные, носятся по комнате, по обоям захватывают. Пространство. И не знают, где кончиться, где начаться.
— Эй, — тихо сказал я, и взял ее за руку, — не надо бояться.
Скоро все будет заново.
Она дышала нервно. Прерывисто. Как дикий зверь. Сквозь тишину кухни. Но я крепко держал ее руку под столом, и дыхание ее стало более спокойным. Более мягким. В нем появился эротизм. Губы.
Потом успокоились пальцы. Они стали легки и трогали одежду внутрь.
— Начинается.
Сказал кто-то. Часы шли так медленно, что можно было наблюдать, как секундная стрелка плавно загибалась в спираль, а потом превращалась в точку, оставляя циферблату свободу.
Заиграла та мелодия. Из стены. И в середине стола все стало каким-то размытым, несерьезным. Таким приятным.
Кто-то протянул руку и она тоже стала размытой.
— Мы оставляли сигареты?
Раздался голос. Никто не ответил.
Стол превращался в пластилин. Мы — пластилин. Смешивались в одно большое, и в одно малое, и рот, и руки, и между, и длинные вещи казались еще опасней, и все спокойней, будто в высокой траве вдоль бесконечно уходящего синего неба, ни звезд, ни падений, ни горечи, ни страданий, только ветер и запахи.
Только запахи.

В замочной скважине забились ключи. Два оборота. В квартиру входят девушка и мужчина. Он проходит по комнатам, показывает старую полуразвалившуюся мебель, рассказывает сколько в среднем платить по счетчикам.
Спрашивает о чем-то неважном.
— Вы одна здесь жить планируете?
— Да, пока одна.
Говорит девушка. Ходит, смотрит обои. Попробовала оторвать немного — получилось. Открыла и закрыла дверь. Та скрипела, но ей понравилось. В легких тканевых босоножках чувствовались неровные стыки паркета.
Мужчине было за сорок, на нем была выцветшая кофта и он тяжело дышал. Зашли в кухню, он включил кран и показал, что напор воды — хороший.
— Можно будет заехать с пятого числа, в остальном — устраивает?
— Конечно.
Сказала она. И подумала.
Какой отвратительный человек. Нет, ну все-таки какой же отвратительный, скользкий, скользкий и отвратительный человек. Бездарность. Убожество. Абсолютная никчемность.
Прошла минута или две. С улицы были слышны голоса детей и шум дороги.
— А где стол?
Спросила она и стала раздеваться.