Заметка номер четыре тысячи восемнадцать — о длинной весне, переходящей в короткие линии на асфальте и кафе, в котором сидит последний человек.

И не ест. Время к часу ночи, скоро метро закроется. Люди с другой стороны окон уже смотрят на него через закрытые окна. Ждут.
— Ну, закроется и закроется.
Спокойно отвечает он. Смотрит в пустую чашку, надевает пальто и идет к выходу. Камера выключается, оператор закуривает, декорации уносят. Мне достается гигантская рыба, я беру ее на руки и несу, рыба смотрит на меня своими большими глазами и молчит. Выхожу на балкон и выпускаю — лети, рыба, ты свободна.
Она, конечно, вместо этого побежала в метро, чтобы успеть.
— Я сейчас зарыдаю, — говорит сценарист, читая свой сценарий, — нет, вот сяду на пол и рыдать буду.
— Да вот стул есть, — подсказываю я.
— Почему мир так жесток со мной, ПОЧЕМУ?!
Подвигает он к себе стул. Какая-то девушка развязывает шнурки, чтобы снова их завязать — и кажется, что все в жизни ее складывается удачно, но не так. Волосы до самых плеч были, перепутанные в разные стороны.
— Вам куда? — спрашиваю я у этих замечательных волос.
— Домой, к одеялам.
— Но вы же в них завернетесь. Завернетесь и не вылезете.
— Да, так я и сделаю. Я даже записки на кровати оставлять не буду, на тумбе не оставлю, в прихожей. Только кухонный стол будет знать, где записка.
— Давайте лучше ногами походим.
Говорю я и беру ее за ноги. И вот мы идем с ней где-то по центру. Воздух апрельский, все руки в свитере. Время около двух ночи, или что-то подобное. В основном, спят.
— Где Португалия на карте?
— Слева.
Отвечаю.
— А витамины какого цвета?
— Все зеленые.
— Сорок два на восемнадцать?
— Пятьдесят три.
— Нет, ну совсем не пятьдесят три.
Смеется она. Потом делает серьезное лицо и задумывается.
— А вообще, может и пятьдесят три. Никто не знает.
— Никто.
Соглашаюсь я. И в кинотеатрах крутят те же самые фильмы, и люди встречают одинаковых людей, и все время кажется, что мы чего-то упускаем. Она достает конфету «коровка» и ест ее вместе с целлофаном. Невкусно же — переживаю я, а потом оказывается, что нет никакой разницы. Совсем не стоило переживать.
И начиналось утро — пасмурное, теплое. Хороших людей по дороге не встретили, но около входа в метро сидел довольно упитанный воробей. Там же сидел человек и все время развязывал свои шнурки. Потом завязывал.
— Вы тоже не знаете, как шнурки завязать?
— Чем больше узнаю. Тем больше не знаю. Как правильно.
Говорит он. Отрывисто.
— Как вы отрывисто говорите, —
говорю, — а вовсе и не про шнурки. Носите ботинки без них, и думайте об этом воробье.
Показываю ему на воробья.
— Это не выход.
Смотрит он на воробья и идет к двери с надписью «выход».
Мы же спускаемся вниз и благополучно обо всем забываем. Клонит в сон, прогнозы погоды такие же как и мы — только на ближайшее время. И все может измениться.
Дома снимаю ботинки, вспоминаю о пауке в шкафу — вчерашним утром он еще был там, сидел на рубашке и хохотал. В тот момент я и понял, что свитер вместо рубашки надеть — это правильно. Неправильно — «одеть».
Открываю шкаф — никого.
Дохожу до кухни, наливаю воду. В ужасе оборачиваюсь и хватаюсь за стол.
— Где же записка, стол, где же она?
Стол рассказал мне, где. И стало так нечаянно хорошо.