Невинность и безумство.

Вся комната была заставлена клетками. В клетках сидели попугаи и молча смотрели на меня.
— Надо было взять табурет.
Сказал один из них.
— Но я не знал, — говорю.
— Жаль.
Попугай продолжил смотреть на меня и молчать. Потом открылась дверь, и вошла она. Все в ней было криво и странно, все в ней было — прекрасно. Я посмотрел в глаза — там невинность и безумство. Две составляющие хороших выходных.
Каждый глаз был и с невинностью, и с безумством.
— Вы записывались?
— Немного.
Говорю.
— Не могу найти вас в списке.
Я подошёл и посмотрел в ее список. В нем не было ни одной записи. Перевел взгляд на нее, а там все эти же глаза. Взял и поцеловал ее. Только так просто и бывает на самом деле. Потом еще.
Потом она взяла меня за руку и куда-то повела. В комнату без посторонних.
— Здесь правда есть стол, но он был скромным и вряд ли будет против.
— Хорошо, — говорю, — не понимая о чем это она.
Она забралась на стол и стала снимать с себя блузку.
— У вас какой размер ноги?
— Не помню.
— У меня пятьсот тринадцатый.
Интересно, что это все значит. И какой размер у другой ноги — не сказала. Я наклонился и стал изучать. Левую. Правую. Они были настоящие и шевелились. Носки были настоящие и шевелились. Салатового цвета.
Она уже расстегивала последнюю пуговицу, как дверь открылась и вбежали попугаи побольше. Они стали хватить нас, жадно цеплять своими руками и растаскивать в разные стороны.
— ПУСТИТЕ, ПУСТИТЕ!
Кричала она и билась ногами. У меня почти получилось свернуть клюв одному из них, но они действовали очень слаженно. У нас не было ни шанса. Ее несли по коридору куда-то вглубь, и я слышал крики о помощи, не в силах ничего изменить или измениться. Какая никчемность.
Через какое-то время меня привели в другую комнату, где находился действительно большой попугай. Почти с человеческий рост. В комнате не было окон, и только табурет посередине.
Попугай повернулся, сел на табурет и положил ногу на ногу.
— Это ужасно.
Сказал он. Я молча стоял и думал — что же лучше, неудержимые чувства двух прекрасных людей друг к другу — или целый понедельник. Ответ был очевиден.
— Ницше зимой болел, — начал попугай.
— А летом?
— Летом тоже болел. Но как только возникала надежда на выздоровление, наступала зима и он снова заболевал. Хотите чай?
— Нет.
— Я тоже не буду.
Он достал пачку сигарет, вынул одну и положил две обратно.
— Или вот.
— Да.
— Хотите знать, что делать дальше? Где голодать счастливо, где танцевать без страха. Или, например, в чем смысл жизни, хотите же? Хотите?
Знать.
— Нет.
— Нет? — удивился он, — почему? И вообще — мы могли бы сделать из вас кресло.
Он подошёл и оглядел меня.
— Хорошее бы кресло получилось.
— Хорошо, — говорю, — можете сделать кресло.
Он еще сильнее удивился.
— Не понимаю, зачем вы пришли, зачем мучаете нас, парнокрылых?
— Просто посылки доставляю, на ваш адрес вот этот конверт — я достаю весьма помятый, но все еще конверт и протягиваю ему.
Попугай берет конверт, недоверчиво смотря на меня, вскрывает его и внимательно рассматривает содержимое.
— Это новый список записей, хм, — пробегает он по нему глазами, — хм, хм, на этот раз гораздо лучше, да, уже гораздо лучше.
Я подошел и посмотрел на него. Этот список был тоже пуст.
— Жаль, что так неудачно с девушкой получилось.
Попугай стал понемногу красться в сторону двери.
— Но мы уже сделали из нее табурет. Вот этот.
Он показывает на табурет, на котором только что сидел.
— Выход, наверное, найдешь сам, он там же, где и всегда.
Сказал он и нырнул за дверь. В комнате стало очень тихо. Стены белые, бесполезно-белые. Я походил вокруг табурета, сначала в одну сторону, потом в другую. Попробовал прощупать ножку, дотронулся до перекладины. Потрогал другую перекладину.
А потом взял его на руки, убедился, что никто на меня не смотрит, и быстро пошел домой.