Заметка номер семьдесят три — о холодных руках, забытых в гостях проездных и неизбежном предчувствии чего-то хорошего.

Смотрел ему в глаза час. Два. Господи, когда же он с ума сойдет — думал я, но будильник на стене даже не шевельнулся.
Все висел, повторяя про себя «сто шестьдесят два, сто шестьдесят два, сто шестьдесят два».
Хотя нет, шевельнулся.
Потом еще. Матерь божья, он шевелится! Догадался я и успокоившись налил себе еще одну чашку зеленого чая черного цвета. Странный он какой-то. Не похож.
На меня.
Потом встал и постучал в стену.
— Эй, вылезайте оттуда, вы-ле-зай-те!
— Не вылезем.
Ответили мне откуда-то оттуда.
— Ну почему? Почему снова нет? Неужели вы забыли, как прекрасны цапли в гостях? Как танцевать по утрам?
— Мы не умеем танцевать, — так же серо ответили они.
— Танцуйте как не умеете.
— Сами себе танцуйте.
А почему бы и нет? Сказал я себе, сел на стул, и снова уставился на будильник. Он был влюблен. Сразу видно. Они все в таком состоянии сумасшедшие, все готовые страдать и быть не быть, рыдать и кланяться, обеды и праздники.
Когда так долго не бывает праздников, понимаешь, что все это — лишь длинная череда непраздников. Ничего не понимаешь.
— Привет, — говорю я в трубку старого дискового телефона, — он опять шевелится.
— Тихо, тихо.
Говорит она. В другую трубку.
— Отойди от него на безопасное расстояние.
— Безопасное для него или для меня? — уточняю, — это же разные расстояния.
— Разные состояния. Но одинаковые, — она делает паузу, — разности.
— Нет, это уже совсем чушь какая-то. Давай начнем с начала.
Или даже раньше. Чем лучше — тем раньше. К началу вообще все могло уже кончиться, поэтому и неинтересно приходить к началу. Я пришел за два часа и никого еще не было, пустая аудитория с открытыми окнами, по которой разносится весенний ветер и ожидание чего-то искреннего.
Потом появляется преподавать философии — и я не шучу — ему было чуть за тридцать и он носил очки, потому что привык.
— Сегодня лекция о любви.
— Как прекрасно.
Говорят девушки с первых рядов. И обмахиваются газетами. Большими черно-белыми газетами с черно-белыми буквами. Белые буквы было не видно, поэтому чтобы прочитать что-то в этой газете, нужно было уметь читать

по губам.
— Да-да, по губам, именно так, — продолжал он, — любовь она как.. она что-то вроде.. или вот даже..
— Как вы литературно говорите.
Говорю.
— Вы наверное учебник литературы перед этим съели.
— Нет, я голодный пришел, — грустно говорит он.
— Вот! С этого и надо было начать. Держите учебник и пообедайте.
Передаю я ему учебник и возвращаюсь к мыслям. Что знают эти люди о людях. Ходят в одно и то же помещение каждый день, надеясь, что что-то изменится. Занимаются сексом не в душе, а в душе — черти чем не занимаются. Ужасная скука и тоска. Веселье без радости, грусть без печали.
Преподавать отворачивается, и я, чтобы не задеть его душевное равновесие, выхожу из аудитории. Дверь скрипит ужасно. Ох, черт, как же она скрипит. На улице — легкая облачность, солнце светит сквозь. Нет не зданий, ни мостов, просто длинная мягкая плоскость, уходящая за горизонт. Я иду дальше, и как будто песок хрустит под ногами.
Кассеты теряют свои проигрыватели, люди теряют людей и только где-то на верхних полках шкафов все так же крутятся диски старых телефонов.

А значит нам все еще стоит танцевать по утрам.