Заметка номер один семь ноль два девять — о засвеченных пленках, патоке и других путанных воспоминаниях, которые обрываются на самом.

И потом наступило действительно хорошее утро. Кроты вылезали из своих нор и залезали в чужие. Норы. Мы тоже пытались, но слишком там было узко, слишком мелодраматично. Поэтому вылезли и поехали в сторону залива.
Но до этого, конечно, я сел около стены и набрал ее номер.
— Нет, ничего не получится — сказала она, — все вещи остались на той квартире. Под столом, кроватью. Некоторые — за шторой в ванной.
— Некоторые навсегда там остаются, — согласился я.
Поглядывая на штору. Она тоже поглядывала, и когда штора зашевелилась по-настоящему, прикрыла дверь в ванную.
— Так вот, я сижу без свитера и пью молоко.
— Как ужасно, — говорю, — ни вкуса, ни праздника.
— Да, ужасно.
Перевернула она стакан с молоком и взглянула в окно. На кротов и норы.
— Такой холодный ветер, обязательно нужен свитер.
— Без него — никуда, — понимающе киваю я, — вот тебе его и привезу.
Даже два.
— Даже два?
Перевернула она стакан с молоком обратно.
— Хорошо, но и себе возьми. А то странно получится, если у меня будет два свитера, а у тебя ни одного.
Мы стоим на вокзале, ждем поезда. В руках бумажные билеты, и как бы не было жалко деревья, мы держимся за них, как за что-то очень важное в жизни. Ведь счастье прячется в мелочах. Или в волосах. Или в пшенице. Нужно попробовать все эти способы, чтобы быть уверенным в том.
Что оно прячется.
— Смотри какая луна за окном, куда они ее катят?
Я поворачиваю голову — и правда, посреди поля стадо сухопутных птиц толкало небольшую луну куда-то к лесу. Кто-то напротив читал газету, некоторые окна открыты и ветер пролетал через весь вагон, растрепывая пассажиров. И еще не совсем день, и остатки утренней непосредственности заполняют этот вагон. Внезапно кадры начинают мелькать все печальней. Звук глушится, и в полной тишине откуда-то доносится стук колес.
— Ваша станция, — объявил поезд.
— Пойдем же.
Встаем мы и выходим на платформу, она называется «лисы и носы». Ну, почти так. Быстро летят серые облака, возможна гроза. Вывеска платформы шатается.
— Нам вроде сюда, — ведет она к какой-то тропе.
Десять лет прожила в комнате с одинаковыми обоями, а потом в один момент переехала, даже забыв вещи. Я говорил — достаточно было покрасить стены, можно руками. Не надо бояться. Хармс красил печку розовой краской посреди ночи. Будил свою жену, и они смеялись. Даня, правда, не очень хорошо с ней тогда поступал — эти измены, расставания. Но Марина была очень сильной, а у Даниила еще будет много печали впереди.
Потом мы вышли на берег, и он был пуст. Только ветер и спрятавшиеся крабы, которых никто никогда не видел.
Вот так здорово они прятались.
— Мне кажется, я очень давно не напивалась.
Грустно засмеялась она.
— Да вроде у тебя тогда все неплохо получается.
Говорю.
— Не знаю, боюсь представить, что на самом деле я лишь жду, когда все кончится, а не наоборот.
— Слушай, да это все такая ерунда.
— Да?
— Конечно, ну сама подумай.
Она посмотрела на меня. Я — на нее. И уже по-хорошему засмеялись. Потому что и на самом деле ерунда. Чего тут думать. Сажусь на песок и достаю свитеры.
— Вот, смотри на них.
— А мне больше нравится «свитера», — говорит она, — более романтично.
— Пусть будет так — все двадцать четыре твои, выбирай.
Свитеры были связаны по рукам и ногам. По рукавам. В основном. А волны рядом бились о берег. Что-то вроде «ффффффффф», «ФФФФфффффффффф».
Мы сидели и пытались поймать этот миг. Тот же миг, когда карп кои впервые поворачивает против течения и устремляется к истоку реки. Это любой хороший миг, который скрадывают обстоятельства и цифра восемь в календаре. Или двенадцать. Хотя это уже даже и не цифра. И чем дальше, тем больше счастливых воспоминаний, которые не были такими сами по себе.
— Кстати, как у тебя получилось стакан с молоком перевернуть так, чтобы ничего не пролилось?
Говорю ей.
— Я не думала, что что-то должно пролиться, вот оно и не пролилось.
Так просто. И это в самых простых вещах, которые все не научились замечать. Учились, и пытались разучивать, но все равно однажды разучились, не находя теперь даже смысла между буквами «ю» и «Л». Между трамвайным маршрутом номер семьдесят один и патокой.

Но некоторым удалось.